29	Борис Акунин

    Он передернулся.
    - Кирилла?! Кирилла!? - в голос закричали промышленник и полицейский.
    И Маса тоже взвизгнул:
    - Кирира-сан?!
    - Обе. Они действовали вдвоем. Но не в том дело… - Эраст Петрович ударил себя кулаком по лбу. - Раньше нужно было! …Господа, я знаю, кто это - «беленькие»! Пока Кирилла ходила по домам и беседовала со взрослыми, ее псица обрабатывала детей. Я видел это собственными глазами и не придал значения! Т-турист……! - употребил он нецензурный эпитет, что во всю жизнь случалось с бывшим статским советником не более шести раз. - Вот как истолковала Кирилла слова Отца Игумена: «Меленьки да беленьки, на крыла да в ангели». Всех взрослых все равно не «спасти», так хоть невинных детей! Потому и поводырку собачьей кличкой нарекла! И еще… Опять-таки следовало сразу сообразить. «Обитель, древним благочестием светлая» - это же и есть Старосвятский скит. Почти полностью совпадает! Сколько времени зря потеряно! Только б успеть! Наверняка у них и день, и час заранее сговорен!
    Толкаясь плечами, четверо мужчин бросились к двери.
    
    

Пение ангелов

    
    - Не могу поверить… - Евпатьев остановился, хватая ртом воздух. Вытер со лба пот. - Это какая-то дьяволица! До чего виртуозно она меняла обличье, попадая в новую среду! С нищими в Раю была благостна, с лубошниками шутила, книжников проняла ученостью… А нам как морочила голову! Честно признаюсь: она мне чрезвычайно нравилась…
    - Мне т-тоже, - признался Фандорин. - Что уж говорить про бедных «овец». Талантливая женщина. Дьяволица? С нашей точки зрения - да. Но она смотрит на мир иначе.
    Одинцов сердито оглянулся на них:
    - Что встали? Не время языки чесать. Вперед, вперед!
    Возок довез их до леса, дальше пришлось идти на лыжах, по следам: одни побольше, с ямками от посоха, другие поменьше, да еще широкая, неровная полоса, прометенная рясой странницы - будто по снегу проползла огромная змея.
    Масе лыж не хватило, да он и не умел на них ходить. Однако оставаться с кучером Митькой не пожелал: упорно ковылял сзади, проваливаясь по колено.
    - Один побегу! - пригрозил урядник, шедший первым. - А, ну вас!
    И, быстро перебирая ногами, скрылся в мраке. Хорошо ему - привык шастать по зимнему лесу, городским за ним было не угнаться.
    - Далеко еще? - спросил Эраст Петрович, светя перед собой фонариком.
    - До скита? Ульян говорил, на лыжах с час будет. Кирилле понадобилось вдвое дольше. Тем более с повязкой на глазах… И все же они должны были туда добраться засветло. Ульян прав. Поспешим!
    Только Маса дотащился до своего господина, только сел в снег передохнуть, только сунул в рот леденец, а лыжники уж снова сорвались с места.
    Хоть двигались куда медленней Одинцова, а все же, не прошло получаса, догнали.
    Сначала услышали доносящуюся из темноты ругань, потом увидели самого полицейского. Он хромал на одной лыже, вторую, сломанную, использовал в качестве костыля.
    - Ведьма! Тропинку заколдовала! На ровном месте споткнулся! Лыжа треснула, да еще щиколку подвернул, - плачущим голосом пожаловался он. - Опоздаем, сызнова опоздаем!
    Обогнали его, прибавили ходу.
    Плохо, что снег повалил. Две цепочки следов с каждой минутой делались все неразличимей. Совсем заметет - придется останавливаться, ждать Одинцова. Он один знал, как лесом выйти к скиту.
    Но вот деревья начали редеть, луч фонаря уперся в пространство, расширился и поблек, ничего не выхватив из черноты.
    Поляна!
    Следы повели прямо вперед и через десяток метров растаяли - на открытом месте снег застилал землю быстрей, чем в лесу.
    Лыжники остановились.
    - Там он, там! Близко уже! - донесся сзади крик Одинцова.
    Урядник догнал их, шумно перевел дух.
    - Вон часовня торчит! Давай, давай!
    Меж белых хлопьев, действительно, проглядывало что-то темное, вытянутое вверх.
    - Где их искать? Г-где может быть мина?
    Эраст Петрович во все стороны светил своим электричеством. Евпатьев запалил прихваченную из охотничьего домика лампу. Ульян снова нырнул во тьму.
    - Я все думаю: а может, вы ошиблись? - с надеждой спросил Никифор Андронович. - Насчет детей, а? Ну подумайте сами, как бы они сюда добрались из своих деревень? Мы на санях вон сколько ехали.
    Фандорин лишь вздохнул.
    - Я спрашивал про это у Одинцова. Он говорит - запросто. Река вьется, делает изгибы. По ней сюда из Денисьева полтораста верст. А лесом, напрямую, сорок - сорок пять. Из остальных селений еще ближе. Для местных ребятишек, привыкших к ходьбе на лыжах, не расстояние. Сколько их заманила сюда «псица» - вот в чем воп…
    - Есть! Нашел! - раздался крик из темноты. - Сюда!
    Евпатьев так рванулся с места, что потух огонек в лампе. Фандорин забыл качать рычаг - фонарик погас.
    Но впереди вспыхнуло яркое пламя - это урядник поджег еловую ветку, сделав импровизированный факел.
    Стало видно часовню, притулившуюся к отвесному склону лесистого холма. Прямо посреди обрыва, на уровне земли темнела маленькая дощатая дверца.
    По обе стороны от нее, присыпанные снегом, лежали лыжи и санки.
    Их было много, десятки.
    - Тссс! - цыкнул Ульян, прижимаясь ухом к дверце.
    Эраст Петрович подошел ближе и услышал едва различимое пение.
    Чистые, ангельские голоса доносились откуда-то издали, будто из самых недр земли.
    - Господи! Живы! - прошептал Никифор Андронович и не выдержал, всхлипнул. - Что стоишь, Ульян? Заперто? Так вышибай!
    Фандорин схватил изготовившегося к разбегу урядника за плечи, отшвырнул в сторону - тот упал в снег.
    - Не сметь! А если мина подготовлена по всем правилам? З-забыли про «легкую» смерть? Стойте тихо. И, что бы ни случилось, внутрь не лезьте.
    Он шагнул к двери и осторожно постучал. Потом позвал:
    - Мать Кирилла!
    Громче:
    - Мать Кирилла! Это я, Эраст Петрович Кузнецов!
    Пение смолкло.
    - Дозволь и мне, матушка! Допусти! - проникновенно попросил Фандорин, делая рукой отчаянные жесты помощникам: спрячьтесь, спрячьтесь!
    Полицейский затоптал горящую еловую ветку, и оба шарахнулись в стороны. Их поглотили темнота и снегопад.
    Ответа изнутри не было, и Фандорин снова закричал, но уже не с мольбой, а с угрозой, да еще истеричности в голос подпустил:
    - Пусти! Что ж, вы спасетесь, а я пропадай? Грех, матушка! Я тебя из огня вытащил, а ты меня в геенне бросаешь! Открывай! Все одно не отступлюсь!
    Из-за двери донесся шорох.
    Он приготовился.
    Схватить ее, выдернуть наружу - это главное. Евпатьев и Одинцов как-нибудь с ней справятся. Самому же быстрее, пока дети, не поняли в чем дело, добраться до подпиленного столба, если он тут есть.
    Щелкнул засов. Заскрипела дверь.
    Эраст Петрович занес правую руку, в левой держал фонарь, и уж начал потихоньку подкачивать пружину. Как найти столб, если внутри темно?
    Дверь отворилась.
    
    

Легкая смерть

    
    Руки пришлось опустить - обе. Правую, потому что открыла не Кирилла, а Полкашка. Левую, потому что фонарик был ни к чему - внутри горели свечи. Много.
    - Пожалуйте, - поклонилась гостю нищенка. Хотя нет, она больше не выглядела оборвашкой. Косы расчесаны, украшены бумажными розочками. Нарядное вышитое платье. На шее бусы. Худенькое личико сияет торжественным экстазом.
    Пригнувшись, он вошел в тесный, пахнущий землей проход.
    Сзади скрежетнул засов.
    - Сюда, сюда, пожалуй, - позвал Кириллин голос.
    За коротким проходом располагалась круглая пещера - такая же низкая, но довольно широкая. В темноте определить было непросто, но, пожалуй, диаметром футов в двадцать.
    Посередине, как и опасался Фандорин, торчал деревянный столб. В центре он был очень сильно подточен - не толще карандаша. Непонятно, как могла такая хилая опора удерживать обшитый досками и подкрепленный косыми поперечинами потолок. Эту конструкцию явно соорудил мастер своего дела.
    Мина была обустроена куда основательней, чем та, которую Эраст Петрович видел в Богомилове. Видно, ее заранее вырыли для спасения «беленьких».
    Свечи не воткнуты в землю, а расставлены по полочкам, в подсвечниках. В углу киот с лампадкой. Повсюду гирлянды из бумажных цветов.
    Но Фандорин пока еще не успел толком разглядеть всю эту красоту. Он внимательно изучил роковой столб, и лишь потом перевел взгляд на Кириллу и детей.
    Они и вправду были «беленькие»: девочки в белых платочках, мальчики в белых рубашках. Со всех сторон к Фандорину были обращены маленькие лица, множество мерцающих глаз - будто еще несколько десятков свечей.
    Полкашка потрудилась на славу. На земляном полу, тесно прижавшись друг к другу, сидели двадцать восемь мальчиков и девочек. Некоторые совсем малыши - их, наверное, привезли на санках старшие братья или сестры. Чтоб спасти от Антихриста…
    Оглядев детей и пересчитав их (с Полкашкой, стало быть, выходило двадцать девять), Эраст Петрович, наконец, сосредоточился на главном персонаже.
    Она без повязки! Вот первое, что его поразило.
    Кирилла была в своей обычной рясе. Не нарядилась, не разукрасилась, но черную тряпку с глаз сняла.
    Какой у нее был взгляд! Прямой, властный, переливающийся расплавленной сталью.
    - Нашел? - ласково сказала Кирилла. - Умный, я сразу поняла. Это тебе сердце подсказало. Повезло тебе, спасешься. Сядь вон туда, в угол. Сядь.
    Ее голос и взгляд явно обладали гипнотической силой - у Эраста Петровича слегка закружилась голова, мышцы обмякли, и неудержимо захотелось сесть, сесть именно туда, куда показывала сказительница.
    На миг сомкнув веки, он стряхнул вялость.
    Сесть в угол или нет?
    - Дозволь с тобой рядом, м-матушка.
    Только бы разрешила! Тогда задача облегчится.
    Отрадное обстоятельство: Кирилла сидела не рядом со столбом, а чуть поодаль. Если оглушить ее внезапным ударом по шейному позвонку, подломить не успеет.
    - Ну, садись напротив, - легко согласилась она. - С умным человеком и поговорить приятно. Ишь, вошел - воздуху напустил, на лишний час, коли не больше. Собаченька моя, - мягко попросила она Полкашку, - нут-ко еще свечек подбавь. Быстрей отмучаемся. А невмоготу станет, я облегчение дам.
    Спасибо, не надо, подумал Эраст Петрович.
    Сесть напротив - не лучший вариант. Тогда рукой до Кириллы не дотянуться. Если не будет иного выхода, придется застрелить. В кармане револьвер. С двух шагов в лоб попасть нетрудно… Нет, нельзя. Дети напугаются, начнется давка. Сшибут опору, свод рухнет…
    А потом Фандорин заметил еще кое-что, и от плана с пальбой пришлось окончательно отказаться.
    В подрагивающем свете блеснула какая-то нить. Она тянулась от запястья Кириллы к самому тонкому месту опоры.
    Проволока, понял Эраст Петрович. Пророчице достаточно дернуть рукой - и «легкая» смерть тут как тут.
    Дети подвинулись, и он сел по-японски прямо между ними. С обеих сторон и даже сзади к нему прильнули горячие тела. Чувствуя, как в горле встает ком, Фандорин обнял двух маленьких соседей, мальчика и девочку. Плечики у обоих были тонкие и хрупкие, а у девочки еще и дрожали.
    - А я тебя прижнала, - прокартавила она. - Ты у наш в Мажилове был.
    Фандорин тоже ее узнал - по конопушкам на носу, по щербатому рту, а особенно по варежкам. Они были ярко-красные, подвешенные на тесемке. Это она тогда сказала чужому дядьке: «Ну чаво вылупилша? Иди куды шел».
    Заметив, что он смотрит на варежки, девочка, будто оправдываясь, сказала:
    - Жябко тута. Руки штынут.
    - Потерпи, ласточка моя, - улыбнулась ей Кирилла. - Скоро надышим. То-то жарко станет. Скажи, брат Ерастушка, ты как догадался, куда идти спасаться?
    Чуть поколебавшись, он решил, что этой женщине лучше говорить правду.
    - По «Видению старца Амвросия». В б-богомиловской мине нашел…
    Она кивнула:
    - Я и говорю, умный ты… Деды-то спаслись?
    - С-спаслись. Поздно отрыли… Как почитал я г-грамотку, как понял, про что п-пророчество, у меня словно г-глаза открылись, - выстраивал версию Фандорин, но смотрел не в проницательные глаза Кириллы, а вниз, в землю. Ничего подозрительного - переживает человек, с трудом подбирает слова. Даже заикается больше обычного.
    - Свезло тебе. Спасешься. - Сказительница тихонько рассмеялась. - А и мне от Господа напоследок потачка. Признаться ли? Как ты меня из огня вытащил, очень мне захотелось поглядеть, что ты за человек. Хоть краешком глаза. Думала, это Лукавый меня искушает… Красивый ты, ладный. С таким и к небу вознестись радостней.
    Он слегка поклонился, как бы благодаря за комплимент. Что за фантасмагорическая ситуация! Вести любезную беседу, когда жизнь подвешена на нитке, а держит нитку в руке (причем в самом буквальном смысле) безумная фанатичка.
    - Я так и не понял, зачем юродивый дом поджег, - сказал Эраст Петрович, чтобы спустить разговор с небес обратно на землю.
    - Неужто не ясно? - удивилась она. - Это он хотел меня сбить. Лаврентий давно по деревням ходит, ложиться в мину отговаривает. Думает, он человек Божий, а сам у Антихриста на посылках! Но Лаврентию большой дар дан. Прозорлив юрод, разгадал меня. И вон какую каверзу удумал. Запалил дом с четырех сторон, дверь легонько подпер. Знал, что спросонья всяк только о себе думает. Выскочат на улицу, про меня забудут. В том у него и расчет был.
    - Сжечь?
    - Нет, хуже. Он думал, я, чтоб дверь сыскать, повязку сыму. А сняла бы, нарушила б зарок - всё, конец мне. Какая из меня такой спасительница? Хотел Лаврушка во мне силу подрубить. Да Господь не попустил, тебя послал.
    Фандорин на это лишь зубами скрипнул.
    Конопатая девчушка привалилась к нему, уснула. Но сон был тяжелый, беспокойный. Начинала ощущаться нехватка воздуха. Многие из детей утирали пот.
    Время уходило. Его оставалось совсем немного. Скоро у самых слабых и маленьких начнется удушье…
    - Ты откуда? - спросила Кирилла, поправив плат на голове. От этого движения металлическая нить натянулась до предела, и у Эраста Петровича сжалось сердце. - Говоришь чисто, не по-северному.
    - Из Москвы. А ты, матушка?
    Он вспомнил, что, по предложенной Крыжовым легенде, должен представляться старовером из Рогожской слободы.
    Слава Богу, не представился.
    - И я московская! - обрадовалась Кирилла. - Купеческая дочь, с Рогожи. Девушкой еще из мира ушла. На Поморье в келье жила, старинные книги переписывала да разрисовывала. Двадцать лет и два года. И было мне в прошлое лето откровение. Сплю ночью, вдруг голос - строгий такой, светлый. «Иди, чти Амвросиево „Видение“. Там сокрыто великое пророчество». Прорицание-то я сразу распознала. Указанное место долго найти не могла. От Архангельска-города до Каменного Пояса все исходила, пока про Старосвятский скит не услыхала. А уж как сюда попала, к великому дню всё с любовью приуготовила. Савватий Хвалынов, плотник из Денисьева, мне мину эту строил. За то и пожаловала его с семьею в первоспасенные… Ныне ангелочков к Господу доставлю, и будет душе моей мир. Всё по пророчеству исполню… Одно только мне удивительно. - Она вдруг нахмурилась и уставила на Фандорина свой цепенящий взор. - Овцы в видении все считаны. Число им пятнадцать. А ты-то выходишь шестнадцатый. Может, зря я велела тебе дверь отворить? Почему, брат Ерастушка, ты мне в глаза не глядишь?
    В этот миг в углу заплакала девочка.
    - Мать Кирилла, томно мне! Дозволь дверь приотворить, на минуточку!
    - И мне томно, - послышалось с другой стороны.
    - И мне. Грудь давит!
    Кто-то из малышей захныкал, потом разревелся.
    - Потерпите, милые! Потерпите, хорошие! - стала уговаривать Кирилла. - Сколько можете, терпите. Кто много страдает, тот Господу милей. Я вам сказку расскажу - веселую, легкую. А как закончу, снурком серебряным дерну, и також легко душеньки улетят.
    Плач стих, отовсюду доносилось лишь частое, мучительное дыхание.
    Фандорин попробовал, не вставая с колен, подобраться к пророчице поближе.
    - Матушка, я что сказать хочу…
    Она остановила его жестом:
    - Не надо ближе. Перед сретеньем с Господом мужу и жене рядом быть нельзя. Грех.
    - Вот и я про грех спросить хочу, - понизил он голос.
    Все-таки на сколько-то сократил дистанцию. А тихо говорил нарочно - в такой ситуации слушающий инстинктивно придвигается к говорящему.
    - Не грех ли их всех с собой брать? Ведь совсем малые есть, неразумные. Сомневаюсь я.
    - А, вот ты здесь зачем. - Кирилла сурово посмотрела на него. - Вопросителем послан, ради последнего сомнения. Знай же: я сама себя о том сколько раз вопрошала. И молилась, и плакала. А ответ в священной книге прочла - про разум и неразумие. Сказано там: «Разум от Лукавого, от Бога - сердце. Коли сердце восхотело - его слушайся».
    - А если не в-восхотело? Гляди: они плачут, напуганы. Разве их сердца хотят смерти? Да если ты разрешишь ребятишкам отсюда на волю убежать, никого не останется! В самой главной из священных книг что сказано - помнишь? «Кто соблазнит одного из малых сих, верующих в Меня, тому лучше было бы, если бы повесили ему мельничный жернов на шею и потопили его во глубине морской».
    Эрасту Петровичу никогда не приходилось участвовать в теологических спорах, и он не сомневался, что Кирилла в ответ на кстати вспомнившуюся цитату выстрелит десятком других, трактующих вопрос в прямо противоположном смысле.
    Но он ошибся. Аргументация подействовала. Не хрестоматийные слова Иисуса, обращенные к апостолам, - пророчицу задело другое.
    - Думаешь, на волю сбегут? Презрят небесное спасение заради земного? Беленькие-то? Ангелы Божии? - пронзительно воскликнула она и простерла руку над головами детей. - Сыночки, доченьки! Кто хощет прочь идти, неволей держать не стану. Может, кого силой привели? Уходи, кто со мною на небо не желает! Ну, кого выпустить? Тебя? Тебя? Тебя?
    Она поочередно показывала пальцем на каждого, и все, даже самые маленькие, отрицательно качали головой.
    - Ну что, вопроситель, видал? Устыдись. Ты, может, сам хощешь плоть свою спасти? Так беги! Шмыгни мышкой, да дверь поскорей прикрой, а то опять воздуха напустишь. Пожалей деточек. В третий раз сызнова удушаться им больно тяжко будет.
    Фандорин покачал головой:
    - Зря ты меня язвишь, матушка. Я-то никуда отсюда не уйду. Потому что я взрослый человек и решение принял. А они - несмышленыши. Уйти не хотят, потому что ты и твоя поводырка им только за одного голубя пропели.
    - За какого такого голубя? - удивилась Кирилла.
    - А как в песне твоей, помнишь? Про сизую и черную голубицу. Там-то ты девушке выбор даешь. Что ж детей-то к святости силком гонишь? Нечестно это. Богу такая жертва не в радость.
    Пророчица задумалась.
    - Что ж, твоя правда. Пускай вдругорядь сердечки свои послушают. Ты говори за сизую голубь, а я за черную.
    Такого поворота Эраст Петрович не ждал. С одной стороны, ни в коем случае нельзя было упускать шанс на спасение хоть кого-то из детей. С другой - как состязаться с искусной сказительницей ее же оружием? У нее и навык, и проникновенный голос, и магнетический взгляд. А у него что? Он и с детьми-то разговаривать толком не умеет.
    - Молчишь? Ну, тогда я первая.
    Кирилла опустила голову и тяжко вздохнула. Все смотрели на нее затаив дыхание.
    - Я не сказку, я быль расскажу, - тихо-тихо, почти шепотом начала она. - Про то как злые никонианцы пришли в некую деревню свою веру сажать, а истинную в корень сводить. Мужики, бабы, старики со старухами на посулы не польстились, угроз не убоялися, и пес-воевода повелел всех их в сарай запереть, да сжечь. «Не они, сказал, мне надобны. Детей малых едино отберем, по-своему их окрутим, и будут царю верные слуги». И забрали всех детей, как вы, таких же, и посадили в темницу, и стали голодом морить, плетьми стегать, руки-ноги огнем прижигать и еще всяко мучили…
    Лицо сказительницы было по-прежнему опущено. Шепот постепенно делался все пронзительней, он будто шел из самой земли. Даже Фандорину стало не по себе, а маленькие слушатели и подавно задрожали. Дело было не в рассказе и не в словах - в самом этом протяжном, зловещем шипении.
    - Один отрок, десяти годов, не смог вынести, когда ему плеткой-семихвосткой, ржавыми гвоздями утыканной, зачали спину рвать да еще соленой водой поливать. Заплакал, кукишем трехперстным перекрестился, и выпустил его воевода. А прочих детишек, какие не поддались, приказал собаками потравить. Накинулись на бедняжек псищи зубастые, да сей же час на куски изорвали. Вот что никонианцы с твердоверными-то творят. А отрок, кто Бога предал, еще долго на свете жил. Только не было ему доли, так всю жизнь до старости стыдом и промучился. А как помер, схватили его черти железными крючьями, да под ребра. Допрежь того как в геенну сбросить, подкинули до неба. И увидел он, одним только глазочком, как мальчики и девочки, которых собаки загрызли, сидят на шелковом облаке, под ясным солнышком. То-то светлые, то-то радостные. С ними и Христос, и Богоматерь. И упал оттуда отступник в пропасть черную, глубокую, да прямо на острые колья. Как заорет! - закричала вдруг Кирилла страшным голосом, вскинула голову и обвела пещеру неистово горящим взглядом. Дети испуганно заверещали. - А его черти за ухо, да на сковородку! Потом в паутину липкую, к мохнатым паукам, кажный в сажень! Потом в яму, гадюками кишащу! И так до скончания времен! Потому что, - спокойно и наставительно закончила она, - кто короткую муку честно снес, тому вечное блаженство. А кто себе черной изменой гибель отсрочил, тот заплатит вечной мукою… Ну, голубь сизый, теперь твой черед. Сказывай.
    Глядя, как жмутся друг к другу впечатленные жутким рассказом дети, Фандорин был близок к отчаянию. Что он мог противопоставить этому нагнетанию ужасов, да еще столь мастерски исполненному?
    Как объяснишь маленьким обитателям этой лесной глухомани, что мир широк и прекрасен? Слов, которые знает Фандорин, они не поймут. А доступной им речью не владеет он… Эх, Масу бы сюда. Японец отлично умеет разговаривать с ребятишками…
    Дышать было уже почти нечем, по спине и по груди струйками стекал пот.
    - А… а вот в городе Москве есть к-колокол большой-пребольшой, - неуверенно начал Эраст Петрович. - С избу величиной. Царь-Колокол называется. И еще Царь-пушка. Ее д-двадцать лошадей с места не сдвинут. Вот…
    Он замолчал, чувствуя себя полным идиотом.
    - Чай, колокол громко гудит? - спросила конопатая соседка, глядя на него снизу вверх еще мокрыми от слез глазами.
    - Он не гудит. Он расколотый. С к-колокольни упал..
    - А пушка далеко палит? - спросил кто-то из мальчишек.
    -Из нее не с-стреляли никогда…
    Других вопросов не было.
    Хорош «сизый голубь», нечего сказать, разозлился на себя Фандорин.
    - А в стране Африке живет зверь жираф. Сам на четырех ногах, желтый, в черный горох. И шея у него длинная-предлинная. Подойдет к дереву и с любой ветки что хочешь достает.
    - И яблоки? - спросили из темноты.
    - И яблоки, и груши, и сливы, - подтвердил Эраст Петрович. - А еще там живет огромная-преогромная свинья, называется бегемот. Целый день в болоте лежит, грязью сама себя поливает. А другая свинья, еще больше, называется слон. Вот с такими ушами, и нос как труба. Наберет воды, плюнет - все с ног валятся.
    Кто-то неуверенно хихикнул. Ободренный Фандорин продолжил:
    - В другой стране, Австралии, проживают мишки, лучше которых нет зверей на свете. Маленькие, пушистые. Едят одни только листья. Пожуют-пожуют, обнимут ветку и давай спать. Зовется этот мишка «коала». Я раз подошел, на руки его сонного взял. А ему все равно - меня точно так же обнял и знай дальше спит. Мягкий!
    Они слушали, ей-богу слушали!
    Он заговорил еще быстрее, смахивая со лба пот:
    - А в стране Японии есть борьба такая. Толстяки борются. Каждый, будто шар. Выйдут на круг и животами толкаются. Кто ловчей пихнется, тот и победил.
    Все вокруг засмеялись, а соседка в красных варежках сказала:
    - Ну про толштяков это ты брешешь.
    - Я б-брешу? - обиделся Эраст Петрович. - На, сама гляди!
    Вынул подарок Масы, платок с борцами сумо. Развернул, показал. Дети, кто на четвереньках, кто пригнувшись, сползлись со всех сторон, разглядывая диковину.
    Свечи начинали гаснуть - не хватало кислорода, и Фандорин подсветил фонариком.
    - Ух ты! - зашумели мальчишки. - Дяденька, дай мне пожать!
    - И мне!
    - И мне!
    Кажется, дело шло на лад.
    Вдруг Фандорин вновь почувствовал, что на него накатывает странное оцепенение. Язык сделался неповоротлив, все члены словно онемели. Кирилла смотрела на него неподвижным взглядом, и он физически ощущал неописуемое словами, но явственное воздействие этой месмеризующей силы.
    Он заставил себя отвернуться от пророчицы, глядеть только на склоненные детские головки, и наваждение отступило.
    - На белом свете м-много чего есть, - громко сказал он. - Высокие горы, синие моря, зеленые острова. И люди на свете все разные. Есть злые, но много и добрых. Есть г-грустные, а есть и веселые. С одними хорошо говорить, с другими хорошо дело делать. Сколько всего Господь для вас напридумывал! Как же уйти, ничего толком не посмотрев, не попробовав? Разве Господу не обидно?
    Эраст Петрович умолк, ибо не знал, что еще сказать. Белобрысый мальчонка, что сидел слева, спросил:
    - А вот еще сказывали, врут ай нет, будто есть такой сахар черный - щикалат. Сладкий - жуть.
    - Есть, - встрепенулся Фандорин, благодарный за подсказку. - А еще м-мармелад - это как сок, только его жевать можно. Вафли…
    - Вафлю я ел, тятька из города привозил. - Белобрысый повернулся к Кирилле и твердо объявил. - Матушка, я домой хочу.
    - Я тоже. Ныне суббота, мамка пирогов напечет.
    - И меня отпусти!
    - И меня!
    Полуобернувшись к пророчице, но избегая смотреть ей в глаза, Эраст Петрович как можно спокойнее сказал:
    - Пускай идут, кто хочет. А мы останемся.
    В пещере стало шумно. Ребятишки заспорили между собой. Одни убеждали остаться, другие уходить. Кто-то из мальчишек, разгорячившись, полез драться. Поднялся гвалт: крики, плач, ругань.
    И здесь произошло то, чего Фандорин больше всего боялся.
    Услышав, что в мине начался какой-то непонятный переполох, ожидавшие снаружи мужчины решили вмешаться. Их, конечно, тоже можно было понять. Легко ли столько времени томиться в неизвестности и бездействии?
    На дощатую дверь обрушились мощные удары, и она не выдержала, треснула пополам. Внутрь хлынул свежий морозный воздух. Он-то и решил дело.
    Дуновение жизни, вторгшееся в подземную яму, подействовало сильнее любых доводов и призывов. Словно притянутые мощным магнитом, дети гурьбой, толкаясь и давясь, кинулись к выходу.
    - Стойте, дурачки! Пропадете! - истошно выкрикнула Кирилла. Хотела ухватить, удержать, но Фандорин зорко следил за каждым ее движением и с места, пружинистым прыжком, скакнул на пророчицу - намертво вцепился в запястье, к которому была прикреплена проволока, и прижал его к полу.
    За свою жизнь Эрасту Петровичу приходилось множество раз драться врукопашную, подчас с очень серьезными противниками. Но никогда еще он не встречал такого остервенения, с каким сопротивлялась эта тонкая, иссушенная постом женщина.
    Удар ребром ладони по шейным позвонкам на нее не подействовал. Короткий, но сильный хук в висок тоже.
    Хрипя от ярости, Кирилла пыталась рвануть нить, а другой рукой вцепилась врагу в горло, да так, что продрала ногтями кожу - на фандоринскую рубаху хлынула кровь.
    С другой стороны на Эраста Петровича налетел кто-то еще. Острые зубы впились в кисть руки, которой он пытался стиснуть Кирилле сонную артерию. Полкашка!
    - Не сюда! - простонала пророчица. - Столб сшибай! Столб!