35	Борис Акунин

    - Я стою! Стою! - восторженно прошептала мисс дез Эссар, но едва мы отпустили ее, чуть не упала.
    - Это ничего, - объяснил я. - Мышцы одеревенели от длительного пребывания в одном положении. Не бойтесь. Сделайте шажок. Я вас подстрахую.
    Поддерживаемая за талию, девушка медленно шагнула, потом еще, еще. Так я довел ее до кресла, куда она опустилась совершенно выбившаяся из сил, но счастливая.
    - У меня нет паралича! Я могу двигаться! - всё повторяла она.
    Внезапно ее хорошенькое личико залилось густым румянцем. Я решил, что это от радостного возбуждения, но в следующую секунду Эжени закрыла лицо руками и разрыдалась.
    - Боже, как стыдно! Этот бесчестный человек подвергал меня таким унижениям! Я думала, он врач! Я делала всё, как он говорил… Нет, это ужасно!
    Я понял, что она имела в виду. Обычные процедуры, которым она подвергалась в качестве лежачей больной - массажи от пролежней, отправление физиологических надобностей и прочие интимности, - теперь показались госпоже дез Эссар невыносимо оскорбительными.
    От мысли о том, как цинично поиздевался Люпен над беззащитной девушкой, у меня сами собой сжались кулаки.
    - Клянусь, он ответит и за это! - сквозь зубы проговорил я. - Даю слово, мы найдем этого бесчестного негодяя.
    Однако сейчас было не время предаваться благородному негодованию.
    - Обхватите меня за шею, - велел я. - А вы, Холмс, возьмите мисс Эжени за ноги. Она очень слаба. Только осторожней - там содрана кожа. До полуночи четверть часа, вполне достаточно, чтобы без спешки выбраться наружу и отойти подальше от дома. Даже если Люпен не сблефовал и бомба взорвется, теперь это не страшно, ведь замок застрахован. Ну что же вы?
    Холмс и не подумал меня послушаться. Он смотрел на меня улыбаясь.
    - Дорогой Уотсон, я понимаю ваше желание ощутить у себя на шее нежные ручки мисс дез Эссар, но давайте не будем подвергать барышню риску простудиться. Мистер Фандорин говорил нам, что раскрыл тайну шифра. Так давайте же наконец проверим правильность его гипотезы. Право, жаль губить такой красивый дом.
    Бедная Эжени, всё еще не догадывавшаяся о нависшей над замком угрозе, мало что могла понять из этих слов, а то, что поняла, истолковала неверно.
    - Мистер Холмс прав. Не могли бы вы закрыть окно? Мне холодно. И потом, я боюсь, бегонии замерзнут.
    Она показала на цветочный горшок, стоявший на подоконнике.
    Я хотел выполнить ее просьбу, но русский остановил меня.
    - Погодите закрывать окно, доктор. Прошу потерпеть еще минутку, мадемуазель. А вам, мистер Холмс, я скажу, что проверять мою гипотезу нам не понадобится. Мсье Люпен сам расскажет нам, где он спрятал б-бомбу. Маса, дай-ка фонарик.
    Японец протянул ему электрический фонарь, Фандорин подошел к распахнутому окну, перегнулся и посветил вниз,
    - Отличная штука - силок на волка, - сказал он.
    Мы бросились к подоконнику.
    Это было воистину удивительное зрелище! В круге электрического света, весь опутанный сетью, по земле катался «профессор Лебрен».
    - Когда мы с Масой «закупоривали» дом, под каждым окном я установил по силку из замечательной охотничьей к-коллекции дез Эссара-старшего, - объяснил русский. - Я ведь рассказывал, что научился этой премудрости у сибирских охотников. Выпутаться из такой сетки без посторонней помощи совершенно невозможно - разве что, если у тебя есть большой тесак. Эй, профессор! До взрыва остается двенадцать минут! Если не хотите погибнуть под обломками, расскажите, где тайник.
    Ответом было яростное рычание. Потом меж ячеек сети просунулось дуло револьвера и грянул выстрел - мы едва успели спрятаться.
    - Отличный трюк, коллега, - с уважением сказал Холмс. - Мои комплименты. А что с нашим милым управляющим?
    Фандорин оглянулся на японца. Тот кивнул. Теперь я понял, почему Сибата не проявлял особого рвения в погоне за Боско и не захотел гоняться за ним по парку. Азиат знал, что зверь угодит в капкан.
    - Управляющий ретировался через окно, а стало быть, тоже угодил в ловушку. Оставим г-господина Люпена, он не в себе. Его самолюбие ущемлено, и он скорее погибнет, чем раскроет нам секрет. Маса сойдет вниз и присмотрит за ним - на всякий случай. Мы же с вами проведаем мсье Боско. Надеюсь, он окажется посговорчивей.
    Затворив окно и прикрыв девушку пледом, мы покинули башню. Сибата отправился сторожить Арсена Люпена, а мы втроем быстро спустились и вышли наружу через служебный ход, благо все ключи от дома были у Фандорина.
    С неба повалили хлопья снега, ложась на сухую, жухлую траву.
    - Настоящая новогодняя погода, - молвил русский, с наслаждением вдыхая воздух. - Спасибо девятнадцатому веку за к-красивое прощание.
    А мне было не до снега. Я не выпускал из руки часов и всё поглядывал на стрелку. От полуночи ее отделяло всего семь маленьких делений. Я вдруг понял простую и страшную вещь: если Боско тоже откажется раскрыть тайну, мы не успеем снова подняться в башню и вывести мисс Эжени из дома! Как я мог поступить настолько легкомысленно!
    Завидев у стены, под открытым окном, подобие темной, бесформенной кучи, я бросился вперед со всех ног.
    Да, это был Боско, как и его патрон, весь опутанный шелковой сеткой. Однако невозможно описать мой ужас, когда я увидел, что преступник лежит без движения. На голове сбоку у него виднелась продольная, обильно кровоточащая рана. Очевидно, моя последняя пуля, пущенная наугад, чиркнула беглеца по виску и оторвала пол-уха. Он потерял сознание не сразу. Сумел спуститься, но, угодив в ловушку, забарахтался, от резких движений кровотечение усилилось, и раненый лишился чувств.
    Я схватил его за ворот, стал трясти, но это было бесполезно.
    Посмотрел на часы - без пяти…
    - Мистер Фандорин, - раздался надо мной спокойный, немного насмешливый голос Холмса. - Очевидно придется все-таки проверить правильность вашей гипотезы. Иного выхода нет. Посмотрим, так ли хороши вы в дедукции, как в расстановке капканов. Побежали?
    
    

XIV

    
    Минуту спустя мы, все трое, ворвались в «органную».
    - Скорее! - крикнул я Фандорину. - Что вы встали! Остается двести сорок… нет, двести тридцать секунд!
    Он потер свой седой висок и развел руками.
    - Если моя версия ошибочна, это слишком мало, чтоб изобрести новую. Выскочить из дома мы не успеем. Да и не бросать же даму? Если же я п-прав, мне хватит нескольких секунд. Поэтому, с вашего позволения, я скажу несколько слов о логическом пути, которым я с-следовал.
    Я застонал, но Холмсу это позерство, похоже, понравилось.
    - Ну-ка, ну-ка. Очень интересно.
    - Тут что п-примечательно, - неторопливо начал объяснять несносный мистер Фандорин, подойдя к органу. - Про идеальную чистоту я уже говорил. Видите, ни пылинки? Значит, этим помещением пользовались. Зачем? Хозяин замка, в отличие от своего отца, на музыкальных инструментах не играет. Стало быть, эта комната понадобилась кому-то д-другому… Теперь два слова о происхождении тайника. Зачем покойный владелец сделал здесь полную звуковую изоляцию? Чтоб не тревожить покой супруги? Вряд ли. Не стеснялся же он почем зря палить из кулеврины. Вот я и подумал…
    - Ради Бога! - взмолился я. - Две минуты!
    - …Вот я и подумал, - как ни в чем не бывало продолжил Фандорин. - А что если хозяин не хотел, чтобы домочадцы слышали, какую именно мелодию он исполняет чаще всего? Это предположение и вывело меня прямиком к моей г-гипотезе. - Он открыл крышку инструмента, провел рукой по белым и черным клавишам. - Вот она: в записке закодировано чередование клавиш, на которые нужно нажимать, чтобы тайник открылся. Вероятно, Люпен не знает нот (как впрочем, и я), потому и обозначил клавиши по номерам и цвету. Белые - это «b», то есть blanc, a черная - «n», то есть noir. Ну что, проверим?
    Он открыл блокнот, где у него был записан шифр. До полуночи оставалась минута.
    - Постойте, - остановил русского Холмс. - А что это за мелодия, вы догадались?
    - Черт бы вас побрал, Холмс! - заорал я во все горло. - Надо же еще и механизм отключить! Дайте сюда!
    Я вырвал у Фандорина листок и стал жать на клавиши.
    - Вероятно, она как-то связана с «Мефистофелем», - задумчиво предположил русский. - В каком году написана опера «Фауст»?
    - Великолепно, коллега! Премьера «Фауста» состоялась как раз в 1860-м, незадолго до гибели дез Эссара-отца. Это была самая модная опера сезона. Партитура продавалась лучше, чем бульварные романы.
    Когда-то давным-давно я немного учился музыке, но из-за этих проклятых меломанов сбился, пришлось начинать заново.
    «24 blanc, 25 blanc, 18 noir, 24 blanc, 25 blanc, 23 blanc, 24 blanc».
    24-ая белая - это «до» в тональности «до минор», потом «ре», «ми бемоль», «до», «ре», «си», «до».
    У Фандорина в кармане звякнул «брегет», готовясь отбить полночь. Холмс подпел дребезжащему органу:
    - «Le veau d'or est toujours debout…» t[7] Акт второй, «Куплеты Мефистофеля». Мои поздравления, мистер Фандорин!
    Вся дубовая панель позади органа, которую я во время обхода и щупал, и простукивал, но в которой не обнаружил ничего подозрительного, отъехала в сторону - ровно на шестом ударе часов.
    Открылась большая темная ниша или, если угодно, маленькая каморка. Фандорин посветил в нее фонариком.
    Судя по пыли на полу, еще недавно там стояло нечто прямоугольное, но теперь тайник был пуст.
    Если не считать аккуратно сложенного листка бумаги.
    

XV

    
    Люблю, когда падает снег. Наверное, за годы жизни в России я стал наполовину русским. Вот ведь странно: в Америке я прожил почти столько же, но американцем себя не чувствую. Хотя что ж тут удивительного? Господин часто говорит, что мы с ним находимся в долгом странствии и однажды непременно вернемся домой, навсегда.
    Я стоял, прислонившись спиной к башенной стене, мне на лицо падали крупные снежинки. Они щекотали мне щеки, от этого я улыбался.
    Даже сложил трехстишье:
    
    На чужом лице
    Знакомая улыбка.
    Снег на чужбине.
    
    Сравнение неба с лицом - это недурно, но «чужое» и «чужбина» рядом звучат неэлегантно. Надо будет потом для одного из этих слов подыскать синоним соответствующего размера.
    Мне было хорошо стоять под снегопадом, только немножко холодно.
    Чтобы совсем не замерзнуть, я время от времени дразнил пойманного разбойника. Высовывался из-за закругленного бока башни и спрашивал:
    - Не надоело ли вам кататься по земле, почтенный доктор?
    Он всякий раз рычал, стрелял в меня из револьвера. Я уворачивался, и это меня на минуту-другую согревало.
    После первого выстрела над местом, где я сочинял хайку, открылось окно и высунулась головка госпожи Дэзу.
    - С вами всё в порядке? - крикнула она, отодвигая в сторону цветочный горшок.
    - Не беспокойтесь, мисс. Закройте окно, а то простудитесь.
    - Нет! Я буду с вами!
    - Тогда укутайтесь пледом и главное не высовывайтесь из второго окна, а то этот злой человек от ярости может в вас выстрелить.
    Теперь мне стало еще лучше.
    Я то подставлял лицо снежинкам, то дразнил пленника, то придумывал синоним, а иногда барышня что-то говорила мне сверху, и я отвечал.
    Смешно получилось, когда разбойник выстрелил по мне в третий раз. Мушка у него зацепилась за сеть, и пуля полетела совсем не туда, куда ему хотелось бы.
    Он заорал благим матом. Насколько я понял, болван отстрелил себе кусочек пальца. Так ему и надо.
    Я очень смеялся.
    Насчет бомбы я совсем не тревожился. Раз господин сказал, что он «кажется» разгадал загадку, значит всё будет в порядке. Фандорин-доно всегда обещает меньше, чем делает.
    А что со мной произошло дальше, я не знаю.
    Только что стоял и перебирал в голове разные синонимы к слову «чужое»: неведомое, незнакомое, странное, постылое, застывшее - и вдруг всё оборвалось.
    Ни снега, ни холода, одна чернота,
    

XVI

    
    «О, почтенные мэтры сыска!
    Все-таки не зря я вас сюда пригласил. Вы меня не разочаровали. С самого Рождества, когда дез Эссары уехали в Ниццу, я бился над загадкой их семейного тайника, где хранится знаменитый карибский сундук. Мой славный Боско, устроившийся в замок управляющим, обнаружил у хозяина в блокноте шифр, но тот оказался мне не по зубам. А всё потому, что меня в детстве не учили музыке. Какая жалость!
    Благодарю за подсказку, gospodin Fandorin. Вы посетовали, что никогда не учились музыке (как и я, как и я!), и мне этого оказалось довольно. Ну конечно же, Мефистофель! «На земле весь род людской чтит один кумир священный». Именно под эту мелодию и должен открываться тайник, в котором хранится сундук корсара. Покойному «папе» нельзя отказать в остроумии.
    Когда я услышал про музыку и Мефистофеля, меня как ударило. Я немедленно подал сигнал «профессору», что пора приступать к финальной фазе операции. Каюсь, во время осмотра я утаил от вас некую подвальную комнатку, куда сходятся слуховые трубки со всего дома и куда я провел телефон.
    Милая Сюзетт! Она недаром считалась самой талантливой и голосистой актрисой во всей Оперетте. Так заорала, что я даже из подвала услышал. Насколько я знаю мою девочку, она проморочит вам голову не менее получаса, так что я спокойно могу дописать это письмо.
    Ах да. Мешок с деньгами оставляю вам. Франки в нем по большей части фальшивые, кроме верхних четырех пачек. Я же обещал каждому из вас по двадцать тысяч, а слово Люпена твердое.
    С новым веком, господа!
    
    Ваш восхищенный и благодарный
    Мишель-Мари-Кристоф дез Эссар дю Во-Гарни
    
    PS.
    Перед тем как исчезнуть, протелефонирую-ка я в полицию, что в замок забрались взломщики. Так что не советую вам здесь задерживаться».
    
    Записку вслух читал я. Ее содержание меня ошарашило, и мое чтение было совершенно механическим - я просто проговаривал то, что видели глаза. Закончив, прочел еще раз, уже про себя, чтобы вникнуть.
    В тесной каморке, откуда (при нашей помощи!) были похищены сокровища рода дез Эссаров, воцарилось тягостное молчание.
    - Проклятье! - промямлил я. - Он все-таки перехитрил нас. Владелец замка, настоящий дез Эссар, не знает нот, на память не надеется, вот и записал очередность нажатия клавиш в блокнот. А мы помогли Люпену разгадать этот шифр!
    На лице Холмса застыла странная улыбка, показавшаяся мне похожей на нервную гримасу.
    - Что вы думаете об Арсене Люпене теперь, сэр? - спросил он Фандорина.
    Русский сыщик, не наделенный британской сдержанностью, ударил кулаком по каменной стене, с которой посыпались крошки.
    - Это понятно, - кивнул Холмс. - Ну, а если сформулировать словами?
    Фандорин взял себя в руки.
    - Хм. - Откашлялся. - П-попробую. Мы оба ошиблись в своих предположениях. Это раз. Я зря исключил из числа подозреваемых папашу с дочкой, а вы ошибочно сочли дез Эссара и Боско одним человеком. То, что они ни разу не появились перед нами одновременно, объясняется просто: один должен был постоянно сидеть в подвале и подслушивать, о чем мы разговариваем… Второе: Люпен - не такой жестокий мерзавец, как мне представлялось. Очень изобретателен, нахален. Но, как говорят у нас в России, даже на старую леди по временам находит затмение. И это третье. Люпен не предвидел двух обстоятельств. Что Боско пожадничает и захочет забрать себе из мешка сорок тысяч. И что сибирские охотники научили меня расставлять силки. Хоть г-главарь и скрылся с добычей, но его помощники у нас в руках…
    Внезапно русский изменился в лице.
    - Черт! Барышня… Маса!
    Он так рванулся с места, что чуть не сшиб меня с ног.
    

XVII

    
    …Однако довольно рассуждать о Пустоте и Черноте, куда погружается душа, разлученная с рассудком. Эта материя слишком сложна и малоизучена, чтобы высказывать на сей счет какое-либо определенное суждение. К тому же я вспомнил наставление сенсея: в финале истории всякие отклонения недопустимы.
    Когда моя душа воссоединилась с рассудком, я обнаружил, что лежу на каменных плитах близ башни, мои волосы пересыпаны землей, с уха свисает стебель цветка, а вокруг рассыпаны глиняные черепки. Макушка мокра от крови, и там вылезла довольно большая шишка.
    Хотя мысли мои еще не вполне пришли в должный порядок, а голова сильно болела, я вычислил, что произошло.
    Госпожа Дэзу неосторожно задела цветочный горшок, он упал на меня, и я на время лишился чувств. Судя по количеству снега, успевшему упасть на одежду, я пролежал так не долее десяти минут.
    Первым делом я выглянул, чтобы проверить, как там пленник.
    Увы, он исчез! На снегу валялись лишь обрывки сети, две цепочки следов - одни мужские, другие женские - вели в обход дома.
    Охваченный ужасом, я побежал туда же.
    О горе! Второго разбойника на месте тоже не оказалось. Судя по следам, его уволокли по снегу в сторону оврага.
    Я побежал вдогонку со всех ног.
    Съехал вниз по крутому склону, продираясь сквозь голые кусты. Перепрыгнул через равнодушно журчащий ручеек. Вскарабкался на ту сторону.
    За оврагом шла каменная стена высотой в шесть или семь сяку.
    В два счета я влез на нее.
    И чуть не заплакал.
    На мостовой, присыпанной снегом, лежала кучка конского навоза, да виднелись следы колес. Здесь преступников поджидал экипаж…
    Я не сумел выполнить свой долг!
    Плохо помню, как брел обратно. Слезы застилали мне глаза. Что я скажу господину? Из-за глупого вассала он потеряет лицо перед Шерлоком Холмсом…
    С господином и обоими англичанами я столкнулся на полпути в библиотеку.
    Осветив меня фонарем (электричество по-прежнему не горело), Фандорин-доно спросил:
    - У тебя на лице кровь. Что случилось?
    Я объяснил по-японски, глухим от стыда голосом. Господин перевел, и наступило скорбное молчание. Подниматься в башню теперь было незачем.
    - Хуже всего то, что у Люпена есть свой биограф, - уныло сказал Уотсон-сенсей. - Представляю, в каком свете он всех нас выставит. Над Шерлоком Холмсом станет потешаться вся Европа…
    Мне, как говорят в России, было плюнуть на Шерлока Холмса, но мысль о том, что посмешищем может стать мой господин, привела меня в отчаяние. Ведь виноват в этом я!
    - Вряд ли мсье Люпен захочет похвастать этой историей, - задумчиво произнес Холмс. - Нет, не думаю. Сейчас, конечно, он хохочет над нами, но его веселье продлится недолго. Не угодно ли, господа, заглянуть в комнату, которую нам с Уотсоном отвел гостеприимный хозяин?
    Мы последовали за британским сыщиком в полном недоумении. По дороге сенсей задавал ему всякие вопросы, но Шерлок Холмс лишь качал головой.
    В комнате он сказал:
    - Уотсон, откройте-ка ваш багаж.
    - Зачем?
    Сенсей с удивлением уставился на клетчатый чемодан, что стоял у стены рядом с большим кожаным сундуком и скрипкой в футляре.
    - Открывайте, открывайте.
    Холмс зажег свечи, поднес канделябр ближе. Господин тоже светил - фонариком.
    - Что за черт… - пробормотал Уотсон-сенсей, возясь с замками. - Мой чемодан открывался не так… Ах!
    Мы с господином тоже сказали «Ах!». Еще бы!
    В чемодане лежало много бархатных и замшевых коробочек разного размера, и когда сенсей стал их открывать, по стенам забегали и закачались разноцветные блики. Это были драгоценности: изумрудные и рубиновые ожерелья, бриллиантовые перстни, старинные золотые цепи.
    - Что это? - пробормотал Уотсон. - Где мои вещи?
    - Это фамильные сокровища дез Эссаров. - Шерлок Холмс положил сенсею руку на плечо. - Мужайтесь, Уотсон. Ваш чемодан безвозвратно пропал.
    - Но… как?! Как вы всё это провернули?!
    - Элементарно. - Холмс тихонько рассмеялся. - Признайтесь, друзья мои: когда я сказал, что отгадал код раньше мистера Фандорина, вы подумали, будто я хвастаюсь. Но это сущая правда. Я сразу заподозрил по отсутствию пыли на клавишах органа, что представляет собою шифр. Нужно было только проверить. Потому-то я и попросил Уотсона принести скрипичный футляр, в котором лежит сборник с партитурами наиболее известных музыкальных произведений. Какую из них нужно просмотреть в первую очередь, мне подсказал портрет «Мефистофеля»… Вот и вся дедукция. Я спустился в «органную», открыл тайник и, к своему удивлению, обнаружил там не бомбу, а сундук с драгоценностями. Версия, возникшая у меня при этом открытии, была близка к истине. Лишь в одном я ошибся: счел дез Эссара и Боско одним человеком. Это заблуждение впоследствии и заставило меня усомниться в своей правоте. Я поверил в невиновность этой актерки. Мой бог, я даже попросил у нее прощения!
    Уотсон-сенсей всё перебирал и раскрывал коробки с драгоценностями.
    - Но зачем вы подменили чемодан, Холмс?
    - Эта идея пришла мне в голову, когда я заметил, что сундук и ваш чемодан совпадают по размеру. Я подумал: мсье Люпен решил надо мной подшутить, что ж, я тоже поиграю с ним в кошки-мышки. Любопытно было посмотреть, как он станет действовать. Я правильно предугадал, что тратить время на возню с замками вашего чемодана Люпен не станет. Ему в голову не придет, что на свете кроме него есть и другие люди, ценящие хорошую шутку… Откровенно признаюсь: я допустил еще одну ошибку. Увидев, что в мешке, который принес «дез Эссар», лежат подлинные купюры (во всяком случае сверху), я отдал должное такой обстоятельности. Но я недооценил широту Люпена, его любовь к эффектным жестам. Был уверен, что он не ограничится содержимым тайника, а захочет вернуть себе и франки. Грубая ошибка. Или, по крайней мере, полуошибка. За деньгами явился не главарь, а помощник - позарился на сорок тысяч. М-да… В этой истории досталось всем. Арсен Люпен приобрел за сорок тысяч франков сорочки и кальсоны Уотсона. Уотсон остался без чемодана. Мистер Сибата весь в ушибах и порезах. Боско лишился половинки уха. «Профессор» отстрелил себе палец. А мы с вами, Фандорин, упустили возможность поймать гениального афериста. Так или иначе, - он взглянул на часы, - вот уже двадцать минут мы живем в столетии, которое начинается со слов «тысяча девятьсот». Судя по прелюдии, новый век сулит умникам вроде нас с вами не самые лестные сюрпризы.
    - Что это?
    Доктор подошел к окну (мы были на втором этаже). Вдали, у ворот, мелькали огни. Донесся приглушенный расстоянием свисток.
    - Холмс! Наглец действительно вызвал полицию!
    - Уносим ноги, Уотсон. Только положим драгоценности на место. Когда вернутся хозяева замка, им будет трудно понять, что здесь делали взломщики. Зачем-то установили в башне непонятное орудие пытки и капельницу, плотно закусили в столовой, понаставили вокруг дома сеток, выкинули из окна цветочный горшок и смылись. При этом ничего ценного не взято. Исчезновение верного управляющего, несомненно, тоже поставит дез Эссаров в тупик…
    Когда, закрыв тайник, мы выходили через служебную дверь, Фандорин-доно со вздохом сказал:
    - Мы сами себя перехитрили. В России говорят: «На всякого мудреца довольно простоты».
    - А у нас на этот случай есть детский стишок. Про трех жителей деревни Готем, где по преданию обитают самые главные… - Шерлок Холмс сделал паузу. - … самые главные умники во всей Англии.
    И он прочитал маленькое стихотворение, восхитившее меня глубиной и истинно японским изяществом метафоры. Смысл этого шедевра заключается в том, что Троим Мудрым нетрудно найти Путь к Истине, даже если они отправляются в Плавание Бытия на негодной посудине. Лаконичностью и красотой их Путь подобен краткому стихотворению.
    Ради одного этого откровения стоило пройти через испытания и стыд неудачи, не говоря уж о таких пустяках, как шишка на темени размером с небольшую хурму.
    Я попытался облечь стихотворение, услышанное от Шерлока Холмса, в классическую форму пятистишья из 31 слога:
    
    В Путь трое мудрых,
    Не устрашась тайфуна,
    Поплыли в челне.
    Своей краткостью их Путь
    Сравниться мог бы с танка.
    
    

Примечания публикатора

    
    На рукописи рассказа «Узница башни» имеется приписка рукой Дж. X . Уотсона, датированная 1907 годом:
    «Только что прочитал возмутительное сочинение мистера Леблана „Шерлок Холмс опоздал“, где описана встреча Холмса с Арсеном Люпеном. Автор не только исказил факты истинного происшествия, но и со свойственной галльскому племени избирательностью памяти ни словом не упомянул о новогодней ночи 1900 года, когда великий сыщик и великий вор на самом деле впервые столкнулись лицом к лицу. В оправдание мистера Леблана можно сказать, что, в отличие от меня, он никогда не бывает прямым участником событий и вынужден принимать на веру россказни своего хвастливого приятеля, джентльмена не самой правдивой профессии. А то, что Люпен „запамятовал“ историю с адской машиной в замке Во-Гарни, слишком понятно. Она не делает чести ни одному из тех, кто имел к ней касательство».
    
    На рукописи рассказа Масахиро Сибаты сбоку скорописью набросано:
    «Господин прочел мое сочинение и взял с меня слово чести, что, пока он жив, я никогда больше не стану описывать его подвигов на бумаге. Какая жалость! Мне так нравится быть писателем…»